По-разному сложились судьбы актеров старой одесской эстрады. Одни, в преддверии ее «сплошной политизации», отбыли за границу и гласно или негласно были объявлены «вне закона», другие, скрепя сердце, остались и превратились в «куплетистов в законе», третьи по разным причинам сменили жанр, а то и вовсе профессию. И, кроме имени, далеко не о каждом ныне известны какие-нибудь подробности творческой деятельности. Но в любом случае хочется назвать, по крайней мере, еще одного из многих, хотя бы для того, чтобы напомнить, что общепризнанный статус «столицы юмора» Одесса обрела не сегодня и даже не вчера, а в 1910-х годах, когда она в масштабах страны уже считалась «фабрикой куплетистов»...

Пионер жанра и амплуа
Алёша Алексеев играл в любительских спектаклях ещё гимназистом, а в том, что он будет артистом, мальчик не сомневался лет с десяти. Именно тогда он за коробочку халвы продал своей младшей сестре право посещать все его будущие концерты и спектакли. Лет с 15-ти они с братом Сашей на гимназических вечерах «представляли» итальянскую оперу. Делалось это так: брат набрасывал на себя «альмавиву» (пикейное одеяло), а Лёша закутывался с головы до ног в цветастый платок или шаль, и они пели дуэты.
В шестнадцать лет Алексея исключили из 7-го класса гимназии. Шёл 1904 год – Россия позорно проигрывала японцам. Настроения в обществе было предреволюционные. И именно в это время мальчика угораздило заявить при большом стечении соучеников: «Плевать мне на царя-батюшку!». Алексей не особенно огорчился и решил поступать в театральную школу. Но мечты не осуществились: отец категорически запретил. И пришлось через полтора года держать экстерном экзамены на аттестат зрелости, а потом поступать в университет на юридический факультет.
Весной 1905 года, через несколько дней после того, как Алексей купил себе студенческую фуражку, на чаеразвесочной фабрике Высоцкого началась забастовка. Отец спрятал в квартире нескольких работниц, убегавших от конных жандармов. Об этом, конечно, донесли. Градоначальник вызвал Алексеева-старшего и потребовал, чтобы он, во избежание ареста, немедленно выехал со своей семьёй за пределы Российской империи.
В Берлин семья Алексеевых уезжала под раскаты оружейных залпов – так подавлялось восстание на броненосце «Потёмкин». Через полтора года они вернулись из-за границы и Алексей снова поступил на юрфак.
В 1909 году в зале одесского Благородного собрания в спектакле театра «Бибабо» впервые появился на сцене худощавый, приятной наружности, элегантный молодой человек и заговорил. Зрители ещё не совсем понимали, какую роль играл этот молодой человек, но к концу программы он всё-таки их расшевелил. Два-три вопроса, столько же удачных ответов – и словоохотливые одесситы поняли, для чего между номерами программы появляется человек, называемый неизвестным доселе словом «конферансье».
Одессу, где «смеются даже камни», трудно чем-то удивить, тем более острым словечком, каким бы перцем оно ни приправлялось. Но статный щеголь с характерным для южного города носом рискнул завести разговор с изысканной публикой, быстро притушив нагловатые ухмылки пижонов и заинтриговав красавиц. В воздухе тогда витало модное французское словечко «конферансье». Конферансье – не певец, но при случае скуплетирует. Не танцор, но если публике угодно, сделает ножкой. Не поэт, но при дружной поддержке зала сочинит две-три пары строк. И все это между номерами. Вскоре некоторые конферансье стали такими же именитыми, как вокалисты, танцоры, мастера других жанров. Так, Алексей водил дружбу с «самими» Сергеем Уточкиным, Корнеем Чуковским, Александром Куприным.
Одесса тогда считалась провинцией, хотя и была университетским городом. Алексеев начал с Одессы – ему пришлось труднее, чем столичным корифеям. Создавать этот жанр в провинции было нелегко прежде всего потому, что актер целиком зависел от предпринимателя. Надо сказать, что именно в этом жанре, в театрах миниатюр и кабаре, эксплуатация актеров была особенно бессовестной и циничной.
Кстати, начинал Алексеев с эстрадных миниатюр и зрители успели полюбить его смешных, чуточку печальных персонажей. И лишь потом он полностью ушел в конферанс, заслуженно и надолго обретя в этом жанре популярность среди зрителей и признательность актеров, в особенности начинающих, которые почитали за удачу выступить в ведомой им программе. «Конферансье есть посредник между тем, кто играет и тем, кого разыгрывают», – заметил однажды тяготевший к Одессе теплыми воспоминаниями юности поэт Дон Аминадо (Шполянский) и остроумное это определение с полным правом можно отнести к Алексееву, умевшему в таком выигрышном свете представить актера, так «подать» его зрителям, что успех уже был просто гарантирован...
А тем временем студента-артиста опять чуть было не выгнали с юридического факультета: сдавая на третьем курсе церковное право, на вопрос профессора богословия Алмазова – чем отличается церковная свеча от обыкновенной, он после размышлений под хохот окружающих выдал всё, что знал: «Свечи бывают стеариновые – для домашних нужд, железнодорожные – для вагонов и анузолевые – от геморроя». Спасло неудачливого студента чудо – профессор после перенесенного шока перевёлся от греха подальше в другое учебное заведение.
Кстати, и сам Алексеев выпускные экзамены держал в 1912 году с разрешения министерства в Киеве, будучи приглашён в театр-кабаре с одесским названием «Бибабо» (кабаре он назывался потому, что в зале не был оборудован партер, а стояли столики).

Юрист? Нет, всё-таки артист!
Театров миниатюр в те годы было много. И в Питере, и в Киеве, и в Одессе. Они появлялись и исчезали, нередко почти не оставляя следа. В репертуарах этих театров, дававших по нескольку сеансов за вечер, были короткие фарсы, циничные и грубые комедии. Цыганские песни, «жестокие» романсы, пошлые, нередко с примесью «клубнички» куплеты, всевозможные танцевальные номера объединялись конферансом. В празд-ники давалось до десяти сеансов перед публикой, не снимавшей пальто и калоши, да ещё преимущественно состоявшей из подвыпивших мастеровых и приказчиков. Собственно, эти представления являли собой типичный кич – массовую продукцию, рассчитанную на невзыскательный вкус и в значительной степени подчинившую себе эстраду.
Алексеев настолько пришёлся по вкусу публике, что Киев его не удержал: уже в 1914-м начались многочисленные гастроли – Баку, Харьков, Одесский театр миниатюр с Изольдой Кремер.
Переехав в 1915 году в Петербург, Алексеев выступал в «Литейном театре» и в «Павильоне де Пари». Выходил на сцену во фраке, с моноклем и постоянно вставлял в свою изящную речь фразы на французском языке – такой себе «осколок» разбитого вдребезги строя. Алексеев удачно использовал для сценических острот оговорки, ошибки артистов или реплики зрителей. Однажды, как рассказывал Н.Смирнов-Сокольский, Алексеев вышел на сцену Центрального клуба НКВД и сказал: «Здравствуйте, дорогие товарищи!» Ему крикнули из зала: «Гусь свинье не товарищ!» Алексеев тут же ответил: «Ах, так! Тогда я улетаю».
Эстрадное искусство менялось вместе с грандиозными переменами в жизни страны и, следовательно, надо было не отставать, не цепляться за старое, а искать новые пути и находить дорогу к новому зрителю.
Между тем, Алексеев – интеллигентный человек, владевший иностранными языками. И это оказалось очень важным для амплуа конферансье, а потом и режиссера. В те времена университетское образование для актера было редкостью. И Алексеева-конферансье публика ценила: он обладал вкусом, тактом, умением остроумно и притом не оскорбительно ответить на выкрик или неуклюжую остроту. По отзывам друзей, он казался созданным для того, чтобы хмурого, усталого, раздражительного обывателя поднять, возвысить, приобщить к искусству. По находчивости, остроумию, поразительной остроте реакции он почти не имел соперников. Его реплики и шутки были нацелены на программу и номер подавался так, что зритель ожидал его с нетерпением.
Непринужденность, умение держать себя на сцене, находчивость сделали его уже в дореволюционные годы лучшим представителем жанра конферанса. Вместе с тем он умел, что называется, поставить себя среди актеров и актрис, умел поддерживать весёлое настроение не только в зрительном зале, но и за кулисами. Фрак и монокль – стеклышко в глазу – были, по существу, его театральным костюмом для того времени, когда ему полагалось иметь на эстраде джентльменский облик. Впоследствии (в 1926 году), когда в этих атрибутах увидели «принадлежность к чуждому элементу», он от этой маски отказался.
В 1919-м в журнале «Орфей» сообщалось: «В конце октября в Ростове-на-Дону открылся «Гротеск». Конферансье г. Алексеев. Был дан ряд изящных постановок». Приглашенный режиссер Н. Собольщиков-Самарин приехать не смог и Алексеев взял режиссуру на себя. Необычное творческое лицо, высокий художественный уровень театра «Гротеск» были определены тем, что на его крошечной сцене выступали многие выдающиеся актеры. Побывавший в «Гротеске» Осип Мандельштам назвал театр «правнучком, кровным отпрыском семьи российского театрального «Сатирикона». Через пару лет «Гротеск» почти в полном составе перебрался в столицу, где продолжил работу под названием бывшего киевского кабаре «Кривой Джимми». В мае 1924 года он прекратил своё существование, его артисты перешли в Московский театр сатиры, который открылся осенью этого же года.
А.Алексеев сначала не решился взять на себя руководство новым театром – он казался ему слишком серьёзным по своему профилю. И только осенью 1927 года он пришёл в МТС в качестве главного режиссера. Сначала новый руководитель обратился к традиционным синеблузным формам – «Живой вечерней газете» с парадом и куплетами в начале и «спортивным» финалом. Первая попытка не удалась. Репертуар театра подвергся суровой «проработочной» критике – «…средства сделать реальную жизнь предметом увеселительного представления остаются неопределенными», «…не удаётся соединить серьёзность содержания нашей жизни с комедийно-водевильным подходом», «…теряется идеологический фундамент».
В это же время Константин Сергеевич Станиславский так оценивал Алексеева: «Его неистощимое веселье, находчивость, остроумие и в самой сути и в форме сценической подачи своих шуток, смелость, часто доходящая до дерзости, умение держать аудиторию в своих руках, чувство меры, способность балансировать на грани дерзкого и веселого, оскорбительного и шутливого, умение вовремя остановиться и дать шутке совсем иное, добродушное направление, – всё это делало из него интересную артистическую фигуру нового у нас жанра».

Слово, ставшее роковым
В 1933 году за «длинный язык» Алексеева арестовали и отправили в лагерь в Медвежьегорск. Там он тоже руководил театром – заключенных. Перед войной выпустили, и Алексеев успел поставить несколько концертов-спектаклей Утесова. В конце 1940 года Алексеев был назначен художественным руководителем Московского театра оперетты, в котором уже гремели такие имена как А.Райкин, Р.Зеленая, М.Миронова, А.Менакер, М.Гаркави и другие.
Осенью 1945 года он возглавил Московский государственный театр эстрады и миниатюр, но вскоре опять был снят – за рискованные шуточки. А одна из них стоила знаменитому конферансье еще восьми лет заточения.
Где вырвалось неосторожное слово и кто поймал его, сам Алексей Григорьевич не знает. Возможно, на гастролях, а может, и в Моск-ве, где его попросили провести концерт в честь Дня шахтеров. «Как всегда, – писал Алексей Григорьевич в своей книге «Серьезное и смешное. Полвека в театре и на эст-раде», – приезжаю заранее, прислушиваюсь к разговорам: подземных профессий, оказывается, очень много – надо об этом поговорить. Когда я уже шел на сцену, ко мне обратился пожилой человек:
– Товарищ Алексеев, вы будете приветствовать?
– Скажу несколько слов.
– Я – министр. Хочу вам напомнить, что здесь чествуют западные районы. В Колонном зале – восточные, а здесь – западные.
– Благодарю вас.
Выхожу на эстраду и, как задумал, поздравляю:
– Низкий вам поклон, товарищи западники!
Я склонился в старинном русском поклоне, коснувшись правой рукой земли, а когда аплодисменты закончились, прибавил:
– Это, кажется, единственный случай, когда можно себе позволить низкопоклонство перед Западом!».
Слово вылетело. Ловцы не заставили себя ждать... А еще «стукнули» насчет увлечения цветами. Под цветы нужны горшочки – кашпо. Отечественным посудинам Алексеев предпочитал импортные, которыми хвастался перед гостями. В общем, космополит и отщепенец… Во время гастролей по волжским городам взяли его и Лидию Андреевну Русланову. Обоим определили 58-ю статью с десятым – «разговорным» – пунктом: «антисоветская пропаганда и агитация». После скорого и неправого суда направили в Сибирь. Ему ещё «повезло»: с места на место не перебрасывали, весь срок отсидел в одной колонии в селе с красивым названием – Орлово-Розово!.. Алексей Григорьевич не сеял, не пахал – занимался творчеством. Выхлопотав уголок в доме культуры, он часто склонялся над столом, придумывая номера для очередного концерта, потом подолгу отрабатывал их с местными талантами, ставил последнюю точку и, скрывая волнение, внимательно следил за тем, что получилось... Каждый номер встречали на «бис», шумно обсуждали и требовали новых выступлений. Сам Алексей Григорьевич на сцену не выходил. После ареста что-то случилось в душе, и он, посвятивший сцене всю жизнь, вдруг решил больше не выступать.
Выпустили Алексеева на свободу в 1954 году. Заточение не опустошило его душу и не озлобило. Он с азартом взялся за работу – преподавал во Всесоюзной творческой мастерской, в эстрадно-цирковом училище. Прощался со зрителями в 1958 году в Театре эстрады водевилем «Переодетый жених», где, кроме него, играли М. Миронова, А. Менакер, Л. Миров. В 1977-м, когда Алексееву исполнилось 90, друзья организовали банкет в Центральном доме работников искусств. На банкете Алексей Григорьевич, приподняв рюмку, неожиданно сказал: «Я хочу выпить за далекий поселок в Сибири, в Кемеровской области, под названием Орлово-Розово».
Он скончался зимой 1985 года, когда над страной стали дуть ветры перестройки и начался пересмотр отношения к людям той памятной эпохи. Алексей Григорьевич за свою долгую артистическую жизнь играл на сцене драматического театра (в его репертуаре был даже Бомарше), писал обозрения, миниатюры, оперетты, ставил спектакли, создавал театры миниатюр и осуществлял в них художественное руководство. Всё это запечатлелось в истории жанра как заметная веха.
Но в памяти современников Алексеев остался, в первую очередь, как Конферансье с большой буквы, импровизатор, подлинный организатор концерта, чуткий к запросам истории и тонкий ценитель настоящего искусства. В этом и заключалась высокая драматургия алексеевского таланта.